Наталья Полошевская. Сказка о времени. 5

начало www.polonia-nalchik.ucoz.ru/index/natalja_polochevskaj_skazka_vremeni-4/0-59

СЛОВА

 
    Постепенно выяснялось, что слова могут быть крепки­ми, важными, веселыми, теплыми, жестокими, грустными, невразумительными, туманными, безответственными, решительными, глупыми, красными, пустыми, парадоксаль­ными, хвастливыми, божественными, серьезными, безрассу­дными, грязными, идиотскими, твердыми, холодными, без­ликими... Были даже слова-паразиты. Тале было очень не­приятно думать, что в голове у человека живут какие-нибудь блохи или тараканы. Но, кажется, со словами все было так же непросто, как и с людьми: у каждого был свой характер, каждое могло оказаться многоликим, каждому было что скрывать. Все они были своенравными, только кто-то это показывал сразу, а кто-то вообще ничего никому не хотел показывать или объяснять.
   Интерес мог быть горячим, стойким, взаимным, но мог и просто исчезнуть вообще, если только ему это пришло в го­лову. Он мог прийти и уйти, усилиться или ослабнуть. Лю­бопытство, напротив, могло быть холодным и равнодушным. Работа и снег могли свалиться кому-нибудь на голову, как, впрочем, и какой-нибудь нежданный гость. На бедную голо­ву вообще много чего сваливалось: кирпичи, несчастья, беды, позор. Охота, которая пуще неволи, тоже была кошкой, ко­торая гуляла сама по себе.
   Лень могла царить, радость — умопомрачаться, шутка — прискучить, мороз — свирепеть. Ум заходил за разум. Голова шла кругом. Руки-ноги отваливались от усталости. Осиная талия не могла нарадоваться на волоокую паву-красавицу с лебяжьими руками, сахарными устами и бледными персями. А кое-кто мог в один прекрасный момент испариться и по­минай его как звали.
   В карты и домино — резались, славой упивались, за во­ротник закладывали, в футбол гоняли, червячка морили, на гитаре наяривали, невесту пропивали, на мотоцикле носились, судьбу проклинали, картошку наминали, ответственность пе­рекладывали, семечки лузгали, подробности смаковали.
     За настроением вообще надо было следить в оба, зная его способности улетучиваться, падать, подниматься и опу­скаться.
   Многие слова были цветными: черные дела, голубые меч­ты, коричневая чума, грязные мысли, зеленый или желторо­тый юнец, белая или черная зависть, розовое детство, желтый дом, красное лето, сумрачный гений, радужные надежды, ли­ловые дали. Но цвета были и у самого цвета: фарфоровая бе­лизна, мертвенная бледность, а один цвет обозначался даже такслоновой кости.
   А как много в мире было сумасшедшего — и жара, и идея, и цена, и план, и скорость, и радость, не говоря уже о чело­веках... Они, кстати, были особенно хороши. Чего только по словам слов они не вытворяли! Человеки убивали время, пу­скали все на самотек, делали из мухи слона, хватались за голову, строили козни, играли на публику, обходили закон, теряли голову, брали себя в руки, выкомаривали, развинчивались, хло­пали глазами и ушами, доходили до ручки, плевали на все, вили друг из друга веревки, пускались во все тяжкие, били баклуши, кусали себе локти, кочевряжились, пудрили мозги, играли в бирюльки, шли на поводу, втюривались, махали на все рукой, развешивали уши, приползали на бровях, строили глазки, пу­скали слезу, стояли на голове, били челом, брали на мушку, по­весничали, замыкались в себе, куролесили, ловили за хвост удачу, бегали за юбками, держали марку, убегали от самих се­бя, пускались во все тяжкие, впадали в отчаяние, сходили с ума от радости, выпускали пары, чтили букву, а некоторые просто строили из себя не весть что. И ведь так каждый бо­жий день! А в конечном-то счете все сводилось всего лишь к трем словам — хороший, плохой или никакой — ни то ни се.
 Слова могли убивать!.. Но и вселять надежду и даже воскрешать! Оставалось только сделать вывод, что слова ве­дут себя... как Бог... Перед ними нужно благоговеть, а неко­торых следует избегать и даже опасаться. Ведь длинный язык доводил не только до Киева, но и до беды.

ПОЧТОВАЯ БУМАГА

  Таля с детства любила магазины канцтоваров. Она мог­ла бы обеспечить всеми необходимыми письменными при­надлежностями целую школу, поскольку дома буквально некуда было деваться от купленных впрок ручек, тетрадей, линеек, ластиков. Средняя Таля воспылала страстью к по­чтовой бумаге. Она продавалась в пачках, часто — с набором конвертов: гладкая или слегка шероховатая, белая или с го­лубоватым оттенком, разлинованная и нет, с затейливым Рисунком в правом углу или посередине страницы. Иногда это был красивый голубок (или голубка?), нарисованный одной сплошной синей линией.
  Да, Таля любила писать письма. У нее появилось в сред­ней школе много друзей по переписке. Были даже из-за рубе­жа: из ГДР — девочка Марихен, Венгрии — девочка Рута и мальчик-чех Иржи из Чехословакии. Таля даже втайне гор­дилась, что ее интернациональная дружба способствует укреплению мира во всем мире. Но почтовую бумагу она лю­била еще и просто так — за ее возможности. Они были особыми...
  Ну что можно было написать на бумаге в клеточку или в линейку? Понятно что. Если, конечно, кому-нибудь не при­ходило в голову перевести их в разряд почтовой бумаги, и клеточки с линейками тогда тоже прикасались к тайне воз­можностей. Все дело было именно в них. Почтовая бумага точно покраснела бы, если бы на ней написали что-нибудь не то, а особенно если бы испачкали ее неприличными слова­ми. Слава Богу, их в мире было не так много, по крайней мере стены и заборы говорили о том, что большинство лю­дей имеет довольно ограниченный запас плохих слов. Но и скудно-малочисленные эти слова могли постоять за себя: они, как суворовские солдаты, брали не числом, а умением. Таля не раз убеждалась в том, что какое-нибудь так рас так! строило дома, ремонтировало дороги, убирало урожай, вы­ясняло отношения.
Но она очень хотела верить, что если бы все узнали, ка­кие возможности таит в себе почтовая бумага, готовая сго­реть со стыда от плохих слов, люди бы от них отказались. В конце концов чистый лист бумаги, который, правда, не мог постоять за себя как плохие слова, был зато настоящей вери­тельной грамотой. Он как будто говорил: я верю вам, люди.

КНИЖНЫЕ ПОЛКИ

  Когда Таля поняла, какие возможности они сулят, она стала едва ли не раз в неделю переставлять на них книги: с кем сегодня окажется рядом Гайдар! С Кассилем или Беляевым? А Чехов? С Пушкиным или Гончаровым? А «Три мушке­тера» Дюма?..
  Раньше в ее распоряжении был только собственный книжный шкафчик, но как только Таля начала покупать книги сама, мама сделала ее главным хранителем и установителем домашней библиотеки. Папа смеялся и говорил, что Таля опять вмешивается в историю, но это было такое интересное вмешательство, что Таля вновь и вновь это де­лала. А когда ей на глаза попал пушкинский «Городок», она поняла, что нашла дело на всю жизнь. На вопрос — будет ли она библиотекарем — она, пожалуй, не смогла бы ответить без колебаний, но то, что она будет иметь дело с вмешатель­ством в историю, в этом она была уверена с пятого класса.
    Одной из ее самых любимых полок была полка со слова­рями, справочниками и энциклопедией — Детской — подар­ком мамы и папы, каждый отдельный том которой был посвящен какой-нибудь отдельной отрасли знаний — гео­графии, математике, литературе, химии, биологии, а меч­той — иметь Брокгауза и Ефрона, без упоминания которых не обходилась ни одна стоящая книга. У мамы Эдика, ба­бушки Зины, Таля видела один-единственный том, кото­рый покорил ее: кожаным переплетом, пожелтевшими страницами, шрифтом, ятями, стилем. Там были слова на д. Про Дюма, которым Таля тогда увлекалась, она узнала, что его надо правильно называть Дюма-отец, потому что, ока­зывается, был еще и Дюма-сын. И тут она поймала себя на невнимательности и несообразительности, как она это ча­сто делала, и виноватой, конечно, оказалась маленькая, на­чальная Таля, потому что средняя Таля уже прочла одну из маминых книг — «Даму с камелиями». Ее как раз и написал Дюма-fils, а не Дюма-рег.
    Заворожила ее и смесь русского и французского языков, которые соседствовали в словаре: названия произведений были даны на французском: «Les trois mousquetaires», «Vingt ans apres», «Monte-Christo», «La Reine Margot»... Все это на­зывалось типичный романтизм: исторические сюжеты, необузданные страсти, колоритность, эффектные сцены. Это надо было запомнить, потому что Брокгауз и Ефрон зря писать бы не стали.
 О самой букве д Таля узнала тогда много неожиданного. Что было до этого? Картинка с домиком на карточке детско­го лото; деда Володя; Дюймовочка; дороги с папой; дрожжи, из которых получалось пышное тесто у бабы Тоси; дятел, который лечил деревья в саду; дежурство в детском саду, а потом и в классе, когда надо было поливать цветы на подо­конниках и вытирать доску влажной тряпкой; дрова на зиму под навесом; само детство... А теперь оказывалось, что это пятая буква русской азбуки, соответствующая греческой D — дельте (это которая у реки?), обозначающая согласный взрывной звонкий переднеязычный звук, имеющий в раз­ных языках различные оттенки. Численное значение буквы Д в церковно-славянском было 4, у римлян D = 500. А еще Д имела отношение к музыке: это было немецкое название ноты (итал. Re). Получалось, что одна-единственная буква может включать в себя целую кучу вещей?.. Но ведь за этой словарной статьей шли еще десятки других на эту самую букву д? Давид, Давыдов, Дажь-бог, Дактиль, Долила, Данай­цы, Данте, Дароносица, Дацан, Двоеточие, Деградация, Дей­ствительность, Делос, Дервиш, Детерминизм, Джинны, Джоги, Диавол, Дивертисмент!..
  Старшая Таля узнает потом, что по этому поводу ска­зал Анатоль Франс, для которого словарь был целым миром в алфавитном порядке. Но она долгое время была уверена в том, что честь создания подобного афоризма принадлежа­ла ей.
  Таля узнала из этого тома и то, почему Пушкин называл Дидро Дидеротом: так писалась его фамилия по-французски. Но главное, что он тоже, как Брокгауз и Ефрон, издавал эн­циклопедию. Каким же надо было быть образованным, чтобы описать все-все на свете прямо по алфавиту! Сколько же на­до учиться, чтобы сделать это?.. 
  Для начала Таля решила попросить маму покупать ей все справочники и энциклопедии, которые ей будут попадаться. Хорошо, что мама уже успела кое-что выписать, например, серию справочников-определителей, из которых уже были получены в магазине подписных изданий первые три: Мле­копитающие СССР, Рыбы СССР и Птицы СССР. Полистав их, Таля ужаснулась: все это запомнить было невозможно. В лучшем случае можно было рассчитывать на то, что к концу десятого класса одолеешь два, от силы три справочника, если каждый день — помимо времени на уроки, правда, его можно было сократить — она будет отводить этому часа три-четыре.
   Так. Восемь часов — на сон; пять часов на школу; два — на всякое разное. Итого — девять часов, в которые надо было вместить все: друзей, безделье, увлечения, музыку, род­ственников, соседей, парк и канцтовары, кино и бадминтон. А если еще учесть соблазны, непредвиденные обстоятельства и лень?.. Что же останется на образование!

«АЙБОЛИТ-66»

   Этот фильм, ставший одним из Талиных любимых вме­сте с «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен», «Волшебной лампой Аладдина», «Городом мастеров», «Авто­мобилем, скрипкой и собакой Кляксой», «Старой, старой сказ­кой» и «Королем-оленем», мог быть назван символом ее пере­хода в среднюю школу. Дело было не в совпадении дат, а в подтексте: начало средней Тали совпало с Айболитом для среднего как минимум возраста. Это уже не была сказка К.Чуковского, а точнее — X. Лофтинга. Это была история — смешная и печальная в одно и то же время — о маленьком, неожиданном, коварном и беспомощном Бармалее и его по­мощниках. Выбор актеров был безупречным: Быков (Ролан, а не Леонид, который играл Дон-Кихота-Зайчика еще в одном юбимом Талином фильме), Мкртчян, Смирнов. Айболит Ефремова тоже был очень хорош, но бармалейцы его переигрывали. В конечном счете игра оканчивалась вничью — 6:6, но именно эта ничья так много говорила, на взгляд Тали. Айболит был добрым, милым, интеллигентным, обаятельным. Но и Бармалей у Быкова получался милым, привлекательным, обаятельным и оправдательным: отсутствие воспитания, несоблюдение правил личной гигиены, неподходящее окружение, мировоззрение гегемона...
   Оказывалось, зубная боль может превратить человека в злодея, а он — потом, решив стать хорошим после избавления от боли и желая помочь добрым героям, — захочет в
 один миг заставить всех — как миленьких — стать счастливыми. А если они будут сопротивляться...
 
 ОКНО В ЕВРОПУ
 
   Если окно, то значит только смотреть? Или вылезать и забираться через него обратно, как домушники, любовники и мальчишки, которые убегали от переэкзаменовки на футбол?.. Сам Петр Первый вряд ли бы поместился в такое окно. Или он хотел окном мерить Россию, которую нельзя было измерить общим аршином? В любом случае сколько Таля ни искала, она так и не нашла никаких упоминаний о двери в Европу. Она часто размышляла о всяких непростых вещах. Двери, на ее взгляд, были самой настоящей палкой о двух концах. Но как ни крути, они прежде всего были границей, заслоном. И либо они тебя впускали, либо нет. Но тогда получалось, что окно-то Петр прорубил правильно, зная, что с дверью может получиться полный конфуз, а не славная виктория. Сам-то он ездил по Европам запросто, но под чужим именем — бомбардир Петр Алексеев. Получалось очень похоже на мультик «Вовка в тридевятом царстве», в котором царь-батюшка, скинув свою царскую мантию и оставшись в удобной рабочей форме — трусах и майке, — красил забор, чтобы побороть скуку смертную. Конечно, в парче, бармах и со всеми регалиями не помалярничаешь, не поплотничаешь. И Петр тогда решил стать законодателем особой моды — на спецодежду, чтобы ускорить темпы перестройки и привести в соответствие форму и содержание: немецко-голландское снаружи и западно-капиталистическое внутри. Не комбинезоны и фуфайки, конечно, но от долгополых шуб боярских так и полетели клочки по закоулочкам.
 
 ИСТОРИЯ
 
   История в школе представляла собой даты и имена, факты и хронологию, карты и таблицы. Это было очень похоже на анкету: пол, национальность, дата рождения, место рождения, социальное положение, образование, место работы, общий стаж, партийная принадлежность, семейное положение, связи с заграницей. И почти ничего о том, что люди ели-пили, чему радовались, о чем думали, какие видели сны и слушали сказки. Нет, когда речь шла о первобытнообщинном строе и истории Древнего мира, кое-что об этом говорилось. Но так мало, а главное — без подробностей и красочных деталей. Из истории Нового времени Тале, пожалуй, запомнился только перстень Бисмарка с выгравированным на нем русским словом Ничего.
   Конечно, предполагалось, что знание истории мира как истории классовой борьбы, истории войн и революций объясняет самое главное: у одних — все, у других — ничего; что одни люди для других являются средством и расходным материалом; одни — господа, хозяева жизни, другие — рабы и совершенное ничто; если ты убиваешь одного человека — ты преступник, если миллионы — герой... Но неужели это было всей правдой? Почему же тогда люди пели и продолжали петь веселые песни и танцевать, смеяться и мечтать, растить Детей и любить внуков? В соответствии с законом классовой борьбы? Или повинуясь закону естественного отбора? Но выяснялось, что классовая борьба отступала на задний план, когда человек знал, что становится легко на сердце от песни веселой, которая скучать не дает никогда, и любят песню деревни и села, и любят песню большие города.
  Естественно, история зависела от историков. И многие из них старались вести уроки увлекательно, а некоторые, как историк Мельников из фильма «Доживем до понедельника», прекрасно осознавали, что отсутствует в учебниках то, о чем думала Таля, — человеческие подробности: любовь, душевные страдания, слабости, предательство и недальновидность. Не предательства классовых интересов, политической недальновидности и шаткости идеологической позиции, а того, что от классовой принадлежности не зависело. Слава Богу, о Пушкине не говорили дворянский поэт. Но о Некрасове говорили поэт-демократ, о Есенине — крестьянский поэт, а Льва Толстого часто именовали граф Толстой. Наверное, поэтому он и ушел однажды из дома, ведь он был писатель-проповедник, а редко какому графу удается совмещать то и другое.
   Что-то здесь было не так... Передовые позиции, консервативные взгляды, буржуазная психология, мелкособственнические инстинкты... Страшно далеки они от народа... Выходило, что классы — это пространственное понятие? И сословные барьеры и перегородки надо было понимать буквально, как рабочие окраины и предместья?.. И народные восстания и революции тогда действительно совершались ради того, чтобы обитатели дворцов и хижин поменялись местами?.. А что же тогда делали в истории люди? Не исторические или выдающиеся личности, а просто люди? Не народ как движущая сила истории, а обыкновенные Иваны, Ольги, Настасьи, Семены, Георгии? Или люди были не в счет, если только они не были частью массы и место им находилось только в сказках? Как страшновато звучало все это! Неужели Маяковский, который написал про лошадь и флейту водосточных труб, и правда был уверен в том, что единица — вздор, единица — ноль?.. 
   Таля специально хотела записаться на факультатив по истории, чтобы получить ответы на свои вопросы. Но как выяснилось, и на этот факультатив особо надеяться не приходилось. Взрослые — даже историки, к тому же хорошие историки, но бывшие секретарями школьной партийной организации — прекрасно владели особым языком: в нем было много правильных и звучных слов, но он ничего не объяснял, не мог объяснить. Это было похоже на игру — Вы поехали на бал, только с прямо противоположными правилами: в ней можно было говорить только да и нет.
 
УСКОЛЬЗАЮЩИЙ МИР
 
    Взрослых всегда выдавал язык. И не только потому, что в нем всегда был прямой и скрытый смысл, что некоторые вещи нельзя было понимать буквально, что несдержанных на язык было куда больше, чем умеющих вовремя остановиться... Но и потому, что говорить на нем умели все, а правильно и честно им пользоваться — совсем не многие. Когда ты обращался к кому-то — с просьбой, предложением, комплиментом, наконец, — ему нужно было держать ухо востро, потому что язык, но не орган вкуса, находился с органом слуха в очень непростых отношениях. Например, ты говорил какой-нибудь даме, что она прекрасно выглядит, но при этом уточнял — для своего возраста. Подобная точность могла стоить очень дорого. В лучшем случае вы оставались Для нее персоной нон грата на всю оставшуюся жизнь. Возраст вообще был очень скользкой темой для разговора. Нужно было быть фигуристом высокого класса, чтобы скользить по ней не только без препятствий, но и красиво.
  Кстати, красивые слова относились к совершенно особой категории: за них — одновременно — могли любить и ненавидеть, доверять или не доверять, мстить или носить на руках. Что касается последнего, то уж это точно нельзя было принимать всерьез. Понять это Тале помог чудесный взрослый мультик, в котором слова — Любимая, я понесу тебя к самому краю Вселенной! — повторялись мильоны раз, начи­ная с каменного века, во всех уголках мира, но всякий раз все заканчивалось краешком кухонного стола, у которого любимая чистила закопченные кастрюли.

ПАРАДОКС
 
  Время вообще было сложнейшей штуковиной, размыш­ляя о которой можно было сломать голову. Да, Таля хорошо представляла себе, что такое вчера, сегодня, завтра, на про­шлой неделе или три года назад. Она даже представляла себе, что такое в прошлом веке и даже — в древности. Хотя, если честно признаться, картинки в учебнике по истории Древ­него мира были гораздо убедительнее тех слов, которые Таля слышала на уроках. По ним было видно, что люди и правда были не такие, как теперь: одежда, дома, ложки-плошки, города... И лица у них были какие-то чужие, только они были не только чужестранцами, но и чужевременцами. Глядя на этих людей, Таля с некоторым замиранием сердца думала о том, что лучше — жить в другом времени или попасть в чужое время? Наверное, второе было хуже...
   Но, пожалуй, больше всего ее мучил вопрос о воспомина­ниях и памяти: если они всегда с тобой, даже — в тебе, то они — это сейчас, настоящее. И в то же время — прошлое, ушедшее. Как же так? Время — это всегда и никогда? Но ведь так не может быть! Или все-таки может?..
 
БАБУШКИН ДОМ

В прошлом году давно взрослая Таля получила письмо из Изъянки от Саши, ее младшего двоюродного брата, который писал, что в деревню приехали киношники из Москвы в поис­ках натуры для съемок фильма. Речь шла об экранизации романа В. Распутина «Живи и помни». Изъянка оказалась той самой натурой, а бабушкин дом — главным местом действия фильма. Узнав об этом, начальная Таля тут же встрепенулась в Тале-взрослой и разулыбаласъ во весь рот: она получила нако­нец верительные грамоты, в которых время обнаруживало свою самую главную сущность — уходить, чтобы вернуться...

 ЦИРК

  Только сейчас она поняла, что это было совершенно, абсо­лютно невозможно в их Северном полушарии — цирк-шапито зимой. Но вопреки всем невозможно по городу тогда были расклеены яркие афиши, на которых клоуны, акробаты, укро­тители и эквилибристы едва умещались каждый со своим трюком. Рядом были и фотографии представлений, где цирко­вые актеры в ярких, тропических цветов, костюмах с блестками неизменно улыбались даже тогда, когда делали немыслимые, улыбко-невозможные вещи. В цирке царило вечное лето, в ко­тором веселились, работая, вечно молодые яркие люди.
 Сапожки и рукавички на Тале были теплые, но от долго­го стояния в очереди за билетами — касса располагалась у входа на детский стадион, на поле которого развернул свой шатер цирк, — от мороза застыли пальцы рук и ног. Нет, не так. Поле стадиона в тот момент еще было пустым, и о цирке говорили только афиши и билеты на будущее представление. Но это никого не смущало. Напротив. Это было самой луч-Шей частью всякого праздника — предвкушение.
   Билеты она тогда купила — маме, папе и себе. Но когда она вернулась домой, замерзшая, но гордая и счастливая, у них сидела Марусечка, которая пришла с плохой вестью: Умерла баба Куля. Таля даже не стала доставать билеты из Рукавички, куда она положила их, чтобы не потерять по дороге. Мама и папа тут же собрались и ушли вместе с Марусечкой. А Таля с тоской подумала о том, что цирк скоро зажжет свои огни, но уже без Тали, папы и мамы.

ГОРТЕНЗИИ

  Они росли справа от дорожки и обязательно, как кошки, ласкались к тебе, когда ты направлялся в Сад. А всамделиш­ные кошки в это время презрительно фыркали и называли гортензии попугаями и врушами-повторушами. Правда, справедливости ради надо сказать: самозванками они их не называли. Во-первых, пышное бело-розовое цветение встречало их появление в доме, который тогда еще не был Кошкиным. Во-вторых, они чем-то напоминали пушистое зверье, только игрушечное — мягкое, яркое, какое-то конфетно-кондитерское, пудельное, ведь вряд ли кому-нибудь придет в голову назвать это недоразумение собакой. Но никто на свете не смог бы их переубедить, что гортензии научились ластиться к ногам, выгибая стебли, склоняя свои роскошные соцветия почти до земли, и даже, кажется, чуть слышно мурлыча, именно у них — у кошек из Кошкиного дома.
  Начиная с июля, гортензии брали на себя роль распоря­дителей летних торжеств. В этом с ними не могли соперни­чать ни розы, ни лилии, ни ромашки, ни гвоздики, ни гайлардии. Да они и не стремились к этому хлопотному заня­тию. Куда веселее было просто наслаждаться чудесным лет­ним праздником, отдаваясь ему легко и бездумно. И все в Саду привыкли к шумным восторгам, которые неизменно сопровождали приход гостей, видевших перед собой бал цветов, которым правили гортензии. А кошки при этом горделиво молчали и думали про себя, что восторги-то адре­суются прежде всего им.
 Нет-нет, они не были тщеславными или завистливыми. Они были дальновидными и сезонно-умудренными: кошки прекрасно знали, что они сами в отличие от всех гортензий, колокольчиков, тюльпанов, сирени, роз всегда будут одним цветом. Они даже немного, совсем чуть-чуть, жалели садо­вые цветы, которым не дано кошкиной всегдашности. Вот разве только можно было бы немного посетовать на то, что в их красивых шубках летом иногда было жарковато. Но кошки готовы были мириться с этим неудобством, чтобы сохранить цельность натуры.

УЛИЦА
 
  Дома на ее Улице стали сносить, когда Таля перешла в шестой класс. Первыми пошли под снос дома в другом конце улицы, том, который упирался в улицу Осетинскую. Хотя какое уж тут пошли, скорее, стояли насмерть под натиском превосходящих сил бульдозеров. Первыми героически погибли дома Галинки, ехидного Сережки, Сашки, которые были Талиными друзьями и одноклассниками. Может, только Сашка и мог ликовать, да и то вполсилы, потому что жил в общем дворе, в доме барачного типа. Но и он, кажется, не очень-то радовался обещанным удобствам внутри, потому что, как и все, понимал, что начинается новая жизнь и труд­но сказать пока, какой она будет. Как-никак, они все стали уже средними, пусть начальными средними, но все же доста­точно умными-разумными, чтобы понять, что не в газе и пи­рогах счастье.
  Улицу мучили долго и делали это какими-то урывками: снесли по три дома с каждой стороны и притаились, словно Желая посмотреть, будет ли вести себя улица, как ящерка с оторванным мальчишками хвостом, или застынет могильным памятником своим детям-домам. Потом, когда увидели, что Улица не собирается сдаваться, убили еще несколько домов, но уже не поровну, — а только с одной стороны улицы,  где жили бабаТося и баба Мотя, снесли три дома. С противоположной стороны — ни одного. Только через три года исчезла вся противоположная сторона улицы, напротив дома Тали, и — два дома на углу бывшей Первомайской. Дом Тали  с оставшимися на улице шестью домами был словно нарочно выбран для того, чтобы все это видеть, запомнить и... остаться памятником самому себе и всей Улице — тихой, уютной, зеленой, домашней.
   Разрушенный дом, думала Таля, всегда выглядит страшно: и даже тогда, когда его ломают ради постройки нового. Он похож на умирающего от тяжелой болезни человека, в кото­ром почти не осталось ничего прежнего, кроме остова.

СРЕДНЯЯ ШКОЛА

   В средней школе все было другое: учителя, предметы, классы. Расстояния, привычки, люди, слова, цвета, знако­мые вещи, запахи, формы, друзья, пристрастия. Город и его окрестности. Сны, заботы, радости, болезни, шутки, раз­влечения, обиды. Деревья, цветы, река, парк. Другими были небо и звезды, тучи и дождь. Другими были мама и папа. Сама Таля была другой. Прежними, неизменными остава­лись только горы, верной ориентирности которых Таля всег­да радовалась. Недавно она узнала одну из аксиом бытия, согласилась было с ней, но тут же спохватилась: а горы? Может, они и изменяются, но уж точно не текут.
  Да, конечно, многое можно было объяснить выросшим за это время возрастом, взрослением, меняющимся — на уров­не зрения, осязания, обоняния — временем. Но большую часть перемен объяснить было трудно, а иногда — почти невозможно. И тогда вопросы гордо посматривали на Талю сверху вниз, порой так задирая носы, что они рисковали превратиться в восклицательные знаки, становившиеся ча­стью частокола с красовавшейся на нем табличкой — «По­сторонним вход воспрещен!»...
  Средняя школа предлагала совсем другой тип задач: а + в = ав остались в начальной школе. На трубе теперь выделывало немыслимые сальто и курбеты одно только и со своим ехид­ным вопросом — И что теперь, умница?.. А теперь программа предлагала задачи со многими неизвестными, ответы на ко­торые просто так в учебниках не давались. Средняя школа вотличие от начальной, ясной и понятной, была если и не темной, то уж точно во многом непонятной, часто — неожи­данной и застающей врасплох. Ее вопросы если и приводили к правильным ответам, то только затем, чтобы они вызывали новые и новые вопросы, которым не предвиделось конца и края.
   А что же будет, если доберешься до высшей школы?..
ОРОГРАФИЯ-ОРФОГРАФИЯ
Греч.: oros — гора; orthos — правильный.
 Орография — описание различных элементов рельефа с точки зрения их конфигурации, размеров и направления.
 Орфография — правописание, общепринятая система правил написания слов данного языка.

























Категории раздела
новости Центра [21]
объявления о встречах, проводимых пероприятиях, поездках и другие новости польского Центра
новости Польши [10]
новости Польши
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 57
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июнь 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz